Политичность тела, действия и движения: разговор

Вступление

В рамках лабораторного дня у нас был часовой разговор на тему «Политичность тела и практики».

У нас не было задачи прийти к чему-то за этот час или куда-то сильно продвинуться - нам было важно вообще начать говорить об этом.

Ниже мы предлагаем фрагменты расшифровки этой беседы и осознанно идём на лонгрид, так как считаем затронутые темы важнее привычных паттернов комфортного чтения.

Разговор

Саша: Я столкнулся с тем, что в контексте КИ политичность тела воспринимается многими как спорный тезис, мягко скажем.
Как будто с одной стороны есть желание это изъять, а с другой неготовность и даже агрессия в сторону того, зачем вообще поднимать такие темы. На мой же субъективный взгляд - просто невнимательность в этом поле и вообще непонимание, о чем речь.

Марго: То есть, аполитичность?

Саша: Скорее даже “Политический аутизм”.

Юля: Я столкнулась с тем, что когда я танцую с людьми, которые не находятся в моём культурном контексте, у них вообще другие паттерны движения, другая телесность, эмбодимент. И это очень сильно расширяет меня и мои возможности.
И вот мне хочется уточниться, а какие у нас есть ограничения в связи с тем контекстом, в котором мы находимся? Например, многие из нас из России, и Россия ведёт войну. Как это влияет на нас, на наш танец?

Саша: Мне эта тема тоже интересна и я докидываю ещё шаг “до”: а что мы вообще понимаем под политичностью тела, движения? Для меня это более фундаментальные вещи - что-то про телесность, про тонус, про вертикаль, композицию в пространстве, паттерны действий – отталкивание, давление и т.д. На мой взгляд, эти категории уже вполне политические. Мне интересно об этом думать в таком ключе. Что мы своим танцем – просто тем, как я сейчас стою, помещаю себя в центре или не в центре относительно партнёра, относительно партнёра другого пола, что у меня со взглядом, с тонусом шеи – это на самом деле репрезентируют политические модели и идеологии. И когда, как ты говоришь, я встречаю другого человека – это в каком-то смысле, как страна встречает страну. Политический режим встречает политический режим. И наш танец – это в том числе попытка выстроить какой-то…

Юля: … Какой-то контакт. Между странами.

Саша: Да. Дипломаты начинают свою работу.

Вик: Мне интересно, что значит быть русским и как это проявляется в том числе в танце, в теле.

Аня: “русский” или “россиянин”?

Вик: Тут действительно есть зазор, о чём можно поговорить.

Марго: Мне интересна вообще тема власти и её эмбодимента. Уже много лет существует вопрос манипуляции и не-манипуляции в танце. И есть фидбэк в сторону моего танца, что я манипулирую. А я не отказываюсь и ещё больше с годами начинаю манипулировать, как мне кажется.

Наташа: Мне сейчас интересна тема биополитики и политическая апроприация тел. Можно ли это наложить на КИ – пока не до конца понимаю.
Есть, допустим, какая-то всасывающая масса государства, которое претендуют на тело и говорит, что “тело принадлежит мне”. В госуслугах твоё тело на самом деле не твоё. Оно принадлежит государству. И есть какой-то resistance.
Наверное, люди, которые здесь, понимают, что выбрали для себя путь сопротивления. Я сопротивляюсь этому, говорю: “Нет, я не в этой системе. Моё тело не принадлежит тебе, дорогое государство. Я убираю себя из этой системы”. Накладывается ли это на наши практики – я пытаюсь найти. То есть, мы практикой сопротивляемся или нет?

Юля: Есть сопротивление, которое активное, а есть как уклонение. Вот те, кто здесь – мы больше уклоняемся, получается, чем активно сопротивляемся.

Саша: Это не уклонение, а больше отталкивание, на мой взгляд. И если отталкиваешь что-то большое, то уже сам оказываешься в другом месте

Юля: Отталкивание, да. То есть мы будто убегаем от контекста.

Вик: Мы не только убегаем от контекста, но и создаем свой.

Юля: Да, конечно. Но насколько это обусловлено нашей телесностью? Мы не идём на улицы, не начинаем поджигать полицейские машины и так далее. А, допустим, уезжаем из страны. Насколько это обусловлено тем, как мы устроены телесно?

Наташа: Мне кажется, тут ещё может быть нелинейно в динамике времени, то есть какой-то момент у меня была контактная импровизация с полицией Москвы, но потом в определённый момент я понимаю, что это уже не работает. И дальше меняется стратегия.

Саша: Мне интересно вот что.
Мы говорим - да, не у всех у нас война, не все из России и не все из Украины. Но если пригласить нас на свободный джем без правил, заснять и как-то проанализировать - насколько то, как мы себя поведём на джеме связано с нашими решениями относительно войны и решениями вообще.
Можно ли, пересматривая видеозапись, говорить ‘вот он уехал, вот она осталась, он развёлся, а она, наоборот, поддерживает войну’. То есть, насколько этот перенос существует.

Аня: А мне интересно, насколько телесность взращена средой – государством и так далее. Насколько она может передаваться генетически или, например, если бы я на два года ранее уехала жить в другую страну, насколько моё тело было бы другим.

Марго: Моя семья эмигрировала в Канаду в 2004 году. И мне пришел контекст, что «Вау, у меня родители уехали из страны за почти 20 лет до войны». Просто интересно как вот этот временной контекст вообще растягивается. Я снимаю комнату в Москве, я всё ещё в Москве, хотя я здесь. Родители у меня уже давно сделали выбор и давно не приезжают в Россию, а я приезжаю и сейчас. Интересно, как это меняет моё тело. Очень понимаю про эмигрантность, про экспатность. Я сейчас иммигрант, но я сейчас живу в Москве, хотя прямо сейчас нахожусь в Алматы – что это вообще?

Валентин: КИ пошла от Америки, была определённой культурой там. А я родился в Советском Союзе и у меня, например, был запрет на тело. И я только внутри КИ познакомился с тем, что вообще могу касаться других людей. На это у меня был запрет, и мне кажется, что запрет Советского Союза перешёл плавно на Россию. Мне вот, например, очень сильно хочется вытанцевать из себя этого советского мальчика, замкнутого, зажатого, боящегося своего тела, прикосновений к человеку, боящегося познавать этот мир. Потому что этот страх тотальный, он в моём теле присутствует, и меня это очень сильно бесит в себе. Я вроде как хочу быть открытым, а я этого мира боюсь, я скукоженный и живу в этой скукоженности. И это противно.
И только будучи в контактной импровизации, когда я начал это вытанцовывать, у меня начала немножко меняться двигательная практика. Нейронные сети внутри начали перестраиваться. Я стал чувствовать мир, а до этого был очень ригидным. Мне кажется, что русский человек, русский народ, за своей советскостью, которая искусственно историей была внесена, он очень ригидный. Ему очень нужна гибкость, адаптивность к изменениям, и он за ними не успевает. И из-за этого рождается война.

Саша: У меня тоже в своё время контактная импровизация стала дверью. Как будто есть акт насилия физического, есть секс – и вот только этих два легитимных способа взаимодействия с другим человеком. Грубо говоря, либо получить пизды, либо дать пизды, либо потрахаться с кем-то. Как будто это всё, что было возможно в поле физического контакта. И для меня контактная импровизация стала как раз вот этим заполняющим пространством, градацией между этими двумя качествами во всей полноте телесности.
Я тоже жил в Советском Союзе, был пионером, всё такое и про «вытанцевать» из себя Советский Союз очень понимаю…
Но в какой-то момент я осознал, что мне очень важно не просто «вытанцевать», но и не раствориться в какой-то чужой культурной идее, а, в хорошем смысле, скорее ею воспользоваться. То, что я советский ребёнок - это может быть и моим преимуществом. При условии, если я смогу эту пропасть от «получить пизды» до «с кем-то заняться любовью» заполнить опытом, какими-то технологиями, совместностью.
Помню, у меня было прям 10-15 лет, когда я такой «всеобщее слияние, мировая интеграция», впрыгивал во все европейские проекты, в какие мог, а в какой-то момент: блять, я русский и я хочу им быть и не хочу от этого отказываться. Долго я принимал идею, что конечно, надо всё это в себе растворить и размазать, а в какой-то момент ‘а с какой стати?’

Это и есть одна из опор и в хорошем смысле уникальность. Не в смысле «я такой уникальный», а в смысле «так это же тоже я». И что важно и уточняться в этом советское мальчике, а не только вытанцовывать из себя.
Наверное, это можно отнести к вопросу личной русской идентичности. Сейчас во время войны это, конечно, легко интерпретировать в темную сторону.

Валентин: Я согласен с тобой полностью, мне откликается. Но вот эта вот уникальность с одной стороны создает какой-то определённый расизм. Когда в других странах говорят «Извините, а вы вообще русские? Вы не украинцы?» Вот я на треть украинец. И как мне сейчас это идентифицировать? И когда люди говорят, что «я вот уникальный, я в себе несу этот ДНК», мне нравится идея, что мы можем нести в себе разные ДНК и, исходя из своего опыта, не делать на этом акцент.

Саша: Я во многом случайно через много лет вернулся к практике КИ, потому что оказался в Алматы, где Аня и Ильнур стали проводить занятия.
И в какой-то момент у меня было ощущение… ну, не возврата в прошлое, но какой-то сильный диссонанс.
Я вспомнил, что когда уходил из КИ в середине нулевых в условно европейские перформативные танцевальные художественные поля, мне очень многое казалось там фейком и имитацией. Потому что, как мне виделось, нет вот этого трушного взаимодействия, трушного проникновения и контакта, к которому я привык. А сейчас мне наоборот кажется, что вот это как бы трушное взаимодействие и проникновение – в этом что-то не то.
И только относительно недавно понял для себя, что когда я выходил из КИ с этой идеей глубокого полного тотального взаимодействия, то я выходил оттуда в мир культа границ и уважения целостности другого.
Если совсем упрощать - касаться можно, проникать нельзя.
И если в контакте было важно прямо пойти куда-то, и ваша общая граница это только начало, то в современном танце ты доходишь до границы другого человека, и всё - я точно туда не буду проникать. И это очень разные политические модели совместности.
Сама эта идея, что настоящий контакт про проникновение, она очень манящая, и я сам был долгое время ей очарован.
Но сейчас, особенно в контексте войны, я думаю, что может быть взаимодействие двух это как раз ни в коем случае не попытаться никуда проникнуть. Потому что идея, что «мы с тобой брат, сестра и кто угодно, мы сейчас проникнем друг в друга» – как будто очень хорошо экстраполируется на то, что потом едут танки в соседнюю страну.
Вот этот вопрос отношения к контакту на телесном уровне для меня сейчас, пожалуй, самый актуальный.

Марго: Мне интересно добавить про контекст советского ребёнка и ригидности. Я слышу очень часто от североамериканского контекста, что европейский континент, включая Россию, телесно более свободен, сексуально мы более высвобождены. Что в Америке пуританская история, где всё четко, всё по правилам. Я уже 5 лет не в Канаде, я где-то здесь на этом континенте, и это связано с определённым уровнем какой-то другой свободы которая не ригидна здесь и которую даже Советский Союз или что-то ещё не оригидил.

Наташа: Это очень неоднородно. Даже Украина от России сильно отличается. Я переехала в Россию где-то около 17 лет. Первая мысль была у меня «почему люди так смотрят?..». У нас ходили все полуголыми. Ещё южный край, Херсонская область, мы там жили на речке, постоянные пляжи. Никто не обращал внимание на эту свободу выражения телесности. То есть люди могли пройти в купальнике по городу, могли в майке на босу грудь и всем было пофигу, потому что очень жарко. И переехав в более северный край, в Москву, я, как обычно, выхожу на улицу и понимаю, что сталкиваюсь с какой-то реакцией. Это был первый такой культурный шок интеграции. По-другому воспринимается тело. Хотя может быть ещё то, что город большой.

Вик: Я родился в Ташкенте, но детство прошло в Волгограде, и он по широте, как курортный город. Там тоже река, все ходят в шлёпках, в шортах и полураздетые. И когда я поступил в Москву, для меня был шок. То есть я пошёл в шортах и шлёпках, и мне друг говорит: «Не ходи так в Москве. Тебя не поймут». И когда мы приехали в Казахстан в сентябре, очень многие мне говорили: «если чувак идёт в шортах, он русский».

Саша: У меня вопрос к местным. Просто в художественном поле казахстанцы хихикают над русскими, что если идёт человек в шапочке и черном худи, то это российский режиссёр. А внутри практики КИ, в которой сейчас большинство из России: вы чувствуете какую-то разницу в телесности или в движении или в каком-то градусе свободы в ту или другую сторону?

Катя: Я чувствую больше родства с приехавшими, чем с теми, кто здесь находится. Это интересное ощущение. Больше узнавания. Мне телом взаимодействовать с вами легче, чем с теми, кто здесь местные. Потому что есть определённая стереотипизация. Есть определённые догматические нормы людей поведения: женщины так, мужчины так. Ярко выраженная проявленность, особенно тактильная – она здесь недопустима. Она сексуализирована, да.

Марина: Мы здесь говорили про табуированность, допустим, в России тела, а здесь этого ещё больше. Например, женщина условно – это хозяйка, и всё.

Катя: Да даже не то, что хозяйка. А вот именно даже бытовые какие-то проявления в семьях, в каких-то сообществах, ярко выраженное телесное взаимодействие оно недопустимо, его практически нет, оно сходится к нулю. Оно именно какое-то политическое или каке-то прямо гендерное, или прямо обозначенное границами того сообщества, в котором ты находишься.

Саша: Интересный еще вопрос про метрополию. Вроде модно говорить про децентрализацию, деколониальность, вот это всё, но я, например, замечал, будучи в России, которая ну явно империя, причём по азиатскому какому-то типу. При этом в Москве как будто бы телесность и тактильность более свободны.
И чем дальше от метрополии ты отъезжаешь - меньше становится цвета в одежде и тело становится менее подробное. То есть, вроде бы от метрополии всё должно спускаться дальше, а получается какой-то обратный процесс.

Марго: Когда меня спрашивают “А чего ты вернулась обратно в Россию?”, я очень ясно говорю “Я не вернулась обратно в Россию. Я приехала пожить в Москве.” Это абсолютно две разные вещи.

Катя: Мне интересно понять, как единичные усилия одного человека и его выражение телесности может повлиять на среду и формировать какое-то новое прочтение и новые нормы. Возможно ли это и можем ли мы, каждый через себя транслируя какие-то взгляды, пробовать расширять это на среду, с которой мы взаимодействуем, касаемся. Не узким кругом, а дальше: семья, работа, город. И какими средствами это возможно.

Саша: Я уже циник в этом смысле. Мы создаём какие-то баблы для себя и верим, что бабл потихонечку растет. А всё остальное – это уже социальное проектирование и политика в чистом виде. Странно это признавать, но как будто это вопрос волевого решения.
В той же Москве, на мой взгляд, в какой-то момент политически решили: «мы делаем лучший город мира» и всё, парадигма сменилась, прям за 3 года сразу очень много перемен…
Еще я очень верю в прямое влияние пространства.
Мне, например, было очень сложно, когда я приехал сюда зимой и столкнулся с большой разницей в архитектуре после Москвы и Берлина.
Как магазины устроены, цветовая палитра, телесность. Я чувствовал, что не могу себя в этом обнаружить и проидентифицировать себя. Я прям помню, что еду в такси, прячусь в телефоне и боюсь смотреть в окно, потому что там что-то такое, вступающее в конфликт с моим телом. И наоборот, сейчас этого уже нет. И у меня вопрос - «А вдруг я что-то впустил в тело, чего не хотел, и это стало для меня новой нормой.
А с другой стороны на фоне того, что мы говорим, может в Казахстане есть как раз то самое пространство живого контакта. Что это ещё не Советский Союз 2.0, но ещё и не США, где новая реальность перепротоколированности.
И что если здесь есть возможность брать мировой опыт и технологии, но при этом ещё не быть в реальности бесконечного договора.
Это может быть очень уникальная живая среда.

Валентин: Тихая интонационная гавань.

Саша: да, например, никто снаружи не в курсе, а тут всё супер круто.

Наташа: Здесь больше воздуха. Просто развитие ещё часто приводит к бюрократии. В той же Германии – там, мне кажется, просто родина бюрократии, там бумажка на бумажке, договор на договоре, ничего не нарушить. И ты ещё должен вот в этом пространстве что-то делать. А здесь есть свобода.

Саша: мне видится важным сказать, что это поднимает вопрос восприятия свободы действия. Для кого-то свобода - это как раз наличие договора. Для кого-то его отсутствие.

Юля: Мне вот, что интересно. Есть отрицание политичности, сознательное «я вне политики». Возможно ли такое отрицание телесно? Может ли тело быть вне политики вообще? Или мы приплетаем сюда тезис, что тело не врёт, всё проживает и так далее. Кто что думает?

Саша: Моё наблюдение в себе и в других - такой человек окажется в ярком проживании конкретного события. Например, «я тут вне этого говна под названием политика», а потом - меня изнасиловали в зале в углу и ‘а как это вообще произошло?’

Юля: Это то же самое, что мы не ходили на выборы, не ходили, а потом нас пиздят дубинками. Вот это из этой же серии.

Марго: Вначале Саша говорил про политичность в контексте «уровень до» и в этом я вижу, что тело не может быть вне политики, как в концепте. То есть, если политика – это концепт взаимодействия, что есть власть, какая-то динамика, то любое проявление тела – оно всегда политично.
Потом уже уровень осознанности происходит: я осознаю, как моя политичность, как моё взаимодействие с властью – со своей собственной, другой властью, других людей, человека рядом, государства – как она проявляется.

Юля: А вот мне интересно, если взять какого-нибудь гипотетического отшельника, который живёт в лесу, не пользуется благами цивилизации и вообще не поддерживает связь с внешним миром, – будет ли его тело неполитичным, аполитичным?

Аня: Мы говорим про Москву, про Алмату. Меня тут больше всего покорила природа и горы. И я знаю, что когда я ухожу на 3 недели в горы без связи, то возвращаюсь другой, телесно другой.

Наташа: Юля, насчёт твоего вопроса – у нас есть некий договор, который выглядит, как наш паспорт или какой-то другой документ. Это наш договор с государством. И здесь мы уже подписываем то, что мы в политике.

Аня: Я помню, когда обнаружила, что есть горы, походы, вот это всё – я как будто своё тело спасала, потому что это для меня самые ценные, самые ресурсные моменты жизни.

Саша: Я как раз в Ане слышу признание политичности. Что есть какая-то политичность, которая не нравится, и нужно периодически уходить от неё, проходить детокс.

Наташа: Классно, если бы было какое-то пространство на Земле, которое бы было вне государственности. Место, где я родилась, оно было долгое время диким полем – там не было никакой государственности. То какое-то там казачество, то какие-то набеги. Оно было серой зоной – кто как хотел, так и жил. И сейчас это как будто уже невозможно.

Саша: Мне почему-то кажется, что протокола не может не быть. Вопрос в том, что мы его либо осознаем, либо нет. Он проговоренный или негласный. А дальше – он нам подходит или нет. Конфликт же не в наличии протокола, а в том, что он может противоречить моим потребностям.
Я например, люблю протоколы. Я не люблю протоколы, которые мне вредят.
Мне важно быть в процедурах, где я могу быть частью составления этого договора и того, как сделать его работающим.

Юля: Для меня в этом звучит тема авторства. Как будто бы есть определённая телесность, которая с этим связана. Вот сейчас например, у меня такая телесность, что я позволяю себе это сказать.

Саша: очень часто в таких разговорах первый слой – это отрицание, потому что «нельзя быть жестким» или «нельзя манипулировать». А это же больше про «вот сейчас я поведу себя так, или сейчас я проявлю власть». Не про то, что если я осознанно в политике, я этого не делаю. Наоборот…

Катя: …осознанно делаю это.

Саша: Да. Что «окей, ребята, сейчас происходит момент репрессии». Может мы еще в контексте контактной импровизации про это поговорим? Внутри именно этой практики. Мне интересно, что вы думаете по поводу проникновения этих границ.

Валентин: Мне в этом плане интересно, что есть строи: капиталистический, либеральный, демократический…
И их тоже можно воспринимать, как варианты танца с партнёрами, есть власть и она определённым образом танцуется со своими… не знаю, как назвать. И вот какие это виды контактной организации? Может быть то, что в России сейчас происходит – это и есть настоящая контактная импровизация?

Саша: Мы просто зассали пойти в настоящий джем. У музыкантов я как-то слышал «Сейчас начнётся русский джем: бессмысленный и беспощадный».

Юля: Я продолжу то, что ты сказал, про проницаемость границ и про то, что мы тут, как браться и сестры, я в тебя проникаю, чувствую через прикосновение твой мизинец и так далее.. Для меня это история, когда есть некая безграничность. Меня это дико пугает.
Для меня это страшно, потому что я не понимаю тогда, где я, где не я, как я себя могу отделить, как я могу сказать «нет», как я могу уйти?
Для меня это история про безопасность и небезопасность, и как будто больше безопасности там, где мы встречаемся на границе сейчас – я там push, ты там push – и тогда мы можем танцевать, и это будет безопасно и для тебя, и для меня.

Марго: Мне любопытно и интересно, остаюсь ли я в таких танцах, которые на границе? Есть тоже разные веяния и практики касания. Если в контексте того, что Саша предложил – это абсолютное проникновение, оперируем такими текстами эмбриогенеза, как «я проникаю в твою бабушку через своё тело». Мне интересно, с кем я танцую, с кем у меня даже возникает или не возникает танец. Например, если ты танцуешь со мной на моей границе, а я танцую с тобой, сдвигаю твою границу глубже, до твоей бабушки – где ты распознаёшь или не распознаёшь это. Мне это очень интересно. Тут у меня вопрос не безопасности, а вопрос интереса. Если мне здесь неинтересно танцевать, то даже если мне безопасно, я не буду здесь танцевать.

Юля: В этом месте мне не хватает ясности. Что я сейчас буду танцевать с этим человеком, и я с ним встречусь там-то и там-то. Не хватает, как будто вот этих договорённостей.

Наташа: А это и есть начало государственности – какой-то договор. То есть мы опять приходим к тому, что есть некий социальный протокол, может быть прописанный, а может быть, мы подразумеваем, что мы сюда пришли и друг друга коленкой по голове не ударим.

Саша: Я вот думаю, как обычно я веду себя на джемах? И понимаю, что в основном танцую между чужих границ. Если в контексте нашей беседы джем это тоже политическая практика, то я всё время такой «окей: границы, границы… вот это – твоя граница, это – твоя…». То есть я ни с кем не начинаю заниматься взаимопроникновением и могу полтора часа вот так «границы, границы, границы, а вот он - я». И может быть разок с кем-то – как правило со знакомым человеком, где как будто бы согласие – взаимопроникновение происходит. При этом я часто начинаю создавать какую-то дисбалансированную ситуацию, чтобы всё пространство пришло в движение или контекстом заворачиваю то, что уже происходит.

Марго: Ты проникаешь по-другому.

Саша: Я не проникаю, а создаю внешние какие-то воронки, которые начинают Валентина, например, провоцировать на то, что он себя и границы свои тоже начинает двигать. То есть, видимо, мой политический строй - ничего не завоёвывать, мониторить границы, но всё время проверять их пересобираемость.

Катя: Это какое-то ненасилие, да?

Саша: Ну, я сталкиваюсь с тем, что здесь для некоторых это наоборот как насилие переживается.

Наташа: Получается, кому-то нужно сильное проникновение, а кому-то наоборот.

Аня: Ситуация с войной сейчас создаёт спекуляцию на тему того, что «теперь слияние никакое невозможно, только границы!» Как будто идет вот этот перекос. А если мне интересно танцевать танец-слияние, то можно ли не привлекать сюда историю с Украиной?

Наташа: Тогда мы вернёмся к вопросу: вот «встреча» – это там, где мы вдвоём с тобой встретились или там, когда один кто-то пришёл к другому кому-то?

Саша: А что если ответ практики «да, мы за слияние, но что-то тут с этим сейчас какая-то лажа, давайте 3 года заниматься именно границами, как раз, чтобы после этот вопрос слияния пересмотреть».
Либо мы уже такие ходячие примеры того, что «смотрите, можно взаимопроникать, и всем только лучше от этого». То есть политически манифестировать этот пример: «смотрите, выстрелы – это не единственный способ проникновения, есть и другие, как у нас, обогащающие», но я скорее за временный мораторий на проникновения.

Наташа: … шаг назад

Саша: Да, отшагнём и доразберёмся с границами, чтобы после этого открыть телесный Шенген.

Марго: А если я хочу и то, и то практиковать. Мне всё надо. И границы и проникновение. Я хочу жить и в России, и в Канаде. Можно?

Юля: Что если стремление проникать друг в друга и встречаться где-то внутри нас или наоборот, стремление оставаться на границе – тоже, обусловлено средой, воспитанием, государством, деспотизмом ещё чем-то? Что это не наше решение на самом деле, а мы просто трансляторы этих ценностей.

Саша: Я верю, что это так.

Аня: Про границы. Вик задал тему “что же такое быть русским?” Я живу в истории, когда я наполовину украинка и наполовину русская. Я не могу внутри себя прочертить границу между своими генами – где я россиянка, где я украинка. Для меня это прям в моём теле опыт слияния, а не границ. Я не знаю, как это разграничить.

Марина: У меня, если в этом контексте говорить, казахской крови вообще нет, но из-за каких-то точечных традиций я могу называть себя и казашкой тоже.

Саша: Если русско-украинская кровь – это пример слияния, то в контексте войны с этой кровью что-то стало? Или ничего не поменялось?

Аня: Да знаешь, как мне херово! Я прям внутри себя ощущала, что эта война внутри моего тела, и я не могу себя отделить от неё никак. Это прям внутри меня происходит.

Марина: У меня было такое, когда началась война: хоть я и не нахожусь в том государстве, которое агрессор, живу и родилась в Алматы. И я испытывала вину и стыд за то, что происходит. За то, что я русская.

Валентин: Мне нравится идея, что мы можем быть вне наций. То есть нация – это какой-то определённый культурный опыт проживания в конкретной стране. Почему мне нравятся разные виды танца – я и танго люблю, и балет, и сальсу, – там разные культуры и мне нравится быть разным. Я хочу быть местами русским, хочу местами глубокого проникновения – прям такого “вжжжжух” и проникнуть в человека. А местами хочу такого французского какого-то.. барокко в танце, понимаете? И мне нравится идея, что есть места, где мы можем быть вообще вне нации. И вне вот этого “я – русский, я – казах, у меня такая-то кровь..“. Я, вот, украинец, у меня есть еврейские корни, есть немецкие корни, есть русские корни. А по большому счёту хочется быть просто текучим красивым существом, которое, когда хочет, вбирает в себя разную культуру. Должна быть возможность доступа к этой культуре, а не когда тебя берут так “шик-шик” в клеточку посадили, и ты – советский мальчик, сиди здесь. А потом мы раз - тебя вытаскиваем и используем в войне. Не хочется быть этой маленькой свинкой, которую откармливают для чего-то. А хочется быть творцом этой жизни, и мне кажется, контактная импровизация про это, про свободу быть разным.

Саша: Я прям с одной стороны “да, да, да”, но у меня всё время на заднем плане гудит. Как ты говоришь, не хочется быть советским мальчиком в клетке, который свинка для войны, но для меня вопрос: а где гарантия, что я не снова какой-то другой мальчик, которому говорят “попробуй то, сё, ты должен быть открыт всему!“? Что в этот момент я не становлюсь такой же свинкой для чего-то ещё, просто меня смогли убедить, что это – счастье, а это – нет. Что если я точно так же сейчас в стойле, которое теперь “всё пробуй, ты – художник этой жизни!“?

Валентин: Вопрос в том, тебе это нравится или не нравится. Нравится там быть свинкой или здесь? Вот здесь мне свинкой быть не нравится, а там мне свинкой быть нравится.

Саша: А если вообще свинкой быть не охота?

Марго: Выйти из свинарни.

Юля: Мне очень хотелось вкинуть под конец про свободу, про то, что если мы принимаем этот контекст политичности – получается, что мы изначально не свободны и обусловлены тем, что у нас уже есть в теле. То, о чем говорила Аня – что война прям внутри меня – я тоже это чувствовала. И я не могла ничего с этим сделать, потому что это внутри меня происходит, и я не свободна сейчас проживать это или не проживать. И получается, когда мы танцуем, то тоже не танцуем из свободы, несмотря на то, что КИ – это свободный танец. Мы танцуем из вот этого всего.

Саша: Ну либо мы слово “свобода” начинаем уточнять. Что свобода – это далеко не только мантра “свобода внутри”.

Юля: Либо так, да.

Авторы